Анни Безант
(Why I Do Not Believe In God)
Анни Вуд Безант
[Annie Wood Besant, 1.10.1847–20.09.1933] — участница английского движения свободомыслящих
и социал-демократического Фабианского общества. Затем впала в мистицизм и стала
ближайшей сподвижницей Е.П.Блаватской. Переселилась в Индию, участвовала в
национально-освободительном движении; в 1891–1893 гг. — председатель Индийского
национального конгресса. В 1907–1933 гг. — Президент Международного
Теософического общества.
Нет сомнения, что большинство людей в мире верят в
существование бога. Понятие о боге может изменяться, но вообще в «того или
другого» бога они верят. Теперь всё больше людей в цивилизованных странах не
находит основания для веры в бога, и это растущее меньшинство включает многих
из самых вдумчивых и самых компетентных умов. Публика часто жестоко мстит тем,
кто посягает на её идолы, но Джон Стюарт Милль сказал: «Мир был бы удивлен,
если бы знал, насколько большая часть его самых ярких украшений — самых
выдающихся личностей даже на первый взгляд по мудрости и достоинству — является
полными скептиками в религии».
К сожалению, не все понимают, как выразился
профессор Клиффорд, что истина — вещь, о которой кричат с крыш, а не шепчутся
во время послеобеденной беседы; только в прямом и честном обсуждении свобода
мысли может победить. Каждый, кто высказывается, облегчает это другим, и никто,
даже самый незначащий, не должен молчать. И я думаю, что инакомыслящему
меньшинству нужно бросить вызов и заявить ясно и определенно основания своего
разногласия с большинством.
Перед началом детального обсуждения следует
напомнить читателю, что бремя доказательства лежит на утверждающем;
рациональное отношение человеческого разума — это не безграничная доверчивость,
принимающая каждое утверждение как верное, пока не доказано, что оно было
ложным. Мы сомневаемся в каждом утверждении, которое не является очевидно
ложным, но не поддерживается доказательствами, и абсолютно отвергаем
утверждение, внутренне противоречивое или несовместимое с уже доказанными
истинами. Чтобы отличить эту позицию от предубеждения, в котором могут упрекать
нас теологи, её можно проиллюстрировать примером. Человек спрашивает меня: «Вы
верите, что Юпитер населён расой существ, которые имеют один глаз посередине
лба, ходят на трех ногах, а голову держат под левой мышкой?». Я отвечаю: нет, я
не верю этому; у меня нет никаких доказательств, что есть такие существа. Если
мой собеседник желает убедить меня, что на Юпитере есть жители, такие, как он
описывает, доказать это — его обязанность. Бремя доказательства, очевидно,
находится на нём; не я должна доказывать, что таких существ нет, а он — что они
есть на самом деле. То же самое относится и к существованию бога: бремя
доказательства лежит на тех, кто его отстаивает.
Необходимо помнить, что атеист не делает никакого общего
опровержения существования бога; он не говорит: «Нет никакого бога». Если он
выдвигает такое суждение [которое можно высказать, только понимая термин
«бог»], то должен доказать его. Но доказательство всеобщего отрицания требует
владения всеобщим [абсолютным] знанием. Никакой человек не может рационально
доказать, что «нет никакого бога», пока слово «бог» не имеет для него
определенное значение, и пока все, что существует, ему не известно [то, что
Лейбниц называет «совершенным знанием»]. Атеист начинает опровергать
существование богов только, когда эти боги определены или описаны. Я думаю, что
не может быть определения бога,
которое не было бы противоречиво или абсурдно; не может быть бога, который был
бы понятен человеку. Снова я возвращаюсь к иллюстрации, не связанной с
богословием, чтобы пояснить различие. Если меня спрашивают: «Вы верите в
существование треугольника на обратной стороне Сатурна?» — я не утверждаю и не
отрицаю его существование; я не знаю ничего об этом. Но если меня спрашивают: «Вы
верите в существование там бесконечного треугольника или квадратного
треугольника? — тогда я отвечаю: «Я отрицаю возможность существования таких
треугольников». Причина различных ответов на эти два вопроса состоит в том,
что, поскольку я никогда не посещала обратную сторону Сатурна, я не знаю ничего
о существовании или отсутствии треугольников там; но я отрицаю возможность
существования бесконечного треугольника, потому что слово «треугольник»
означает фигуру, ограниченную тремя отрезками; и я отрицаю возможность
существования квадратного треугольника, потому что треугольник имеет только три
стороны, в то время как квадрат имеет четыре, и все углы треугольника, вместе
взятые, равны двум прямым углам, в то время как сумма углов квадрата равна
четырём прямым углам. Я утверждаю, что любой, кто верит в квадратный
треугольник, не имеет никакого ясного понятия ни о треугольнике, ни о квадрате.
Точно так же, как я отказываюсь говорить «нет никакого бога», так как не имею
знаний для опровержения того, что не определено, — в то же время я говорю: «Нет
никакой бесконечной Личности, нет никакого бесконечного Создателя, нет никакого
Всемогущего и Всеблагого, нет никакого Единого в трёх лицах, нет никакого
вечного и бесконечного Существования, за исключением той материи, из которой
состоит и любой из нас». Отмечу, что эти опровержения оправданы нашим знанием:
неопределённый «бог» мог бы гулять по поверхности звезды Сириус, и у меня нет
знаний, чтобы отрицать его существование; но бесконечный бог, то есть
бог, который находится всюду, не имеет никаких пределов, но в то же время
является личностью и поэтому ограничен, — существо, которое является внутренне
противоречивым, одновременно ограниченным и неограниченным, — не может
существовать. Не нужно быть всеведущим, чтобы понять это. «Бог — бесконечное
существо» — опровергается существованием чего-либо, что не является богом. «Бог
— всюду» — опровергается обнаружением одного места, где бога нет. Универсальное
утверждение опровергается всего одним исключением. И при этом защитникам
божества ничего не даёт утверждение, что он непостижим. Если «бог» существует и
непостижим, его непонятность — замечательная причина для того, чтобы о нём
помалкивать, но она не служит оправданием ни для внутренне противоречивых
суждений, ни для угроз и проклятий в адрес людей, которые не согласны с ними.
Я обращаюсь к рассмотрению доказательства, которое
выдвинуто в поддержку существования бога, имея в виду под «богом» нечто
неопределенное, отличающееся и превосходящее различные формы жизни и неживые
предметы — или того, кто создал часть «материальной вселенной», в котором мы
существуем, и связанного с ней как создатель и управитель. Существование
чего-либо может быть доказано нашими чувствами или выведено разумом: астроном
верил в существование Сатурна, потому что он видел его; но он также верил в
существование планеты, названной впоследствии Нептуном, прежде, чем он её
увидел, сделав этот вывод из необъяснимого иначе поведения Урана. Можем ли мы
чувствами или разумом обнаружить бога?
Это наиболее обычное и убедительное для многих
доказательство. Ребенок, появившийся на свет, направляет в мир органы чувств;
он узнаёт, что что-либо существует, на основании своих ощущений; он видит, он
чувствует, он слышит, он нюхает, он пробует на вкус, и таким образом он учится
познавать. Поскольку прошлые и настоящие ощущения ребенка увеличиваются в
числе, поскольку он начинает помнить их, сравнивать, отмечать сходства и
несходства, он собирает материал для дальнейшей умственной работы. Но это
чувственное основание его знания — предел области, на которой его
интеллектуальное здание может быть построено; он может поднять его вверх,
насколько позволят его возможности, но он никогда не может расширить его
фундамент, поскольку его чувства остаются теми же самыми. Всё, что достигает
разум своей работой, основано на чувствах; разум может объединять, разделять и
комбинировать эти результаты; но без объекта нет ощущения, а без ощущения нет
образа.
Когда эта фундаментальная истина надежно осознана,
становится ясно, что чувства полностью отказывают нам, когда мы ищем
доказательство существования бога. Наша вера в существование всех вещей вне нас
непосредственно опирается на ощущения. «Объективная Вселенная» — то, что мы
ощущаем. Когда мы рассуждаем и размышляем, когда мы думаем о любви, страхе, о
правде и чести, мы знаем, что все эти понятия не воспринимаются чувствами, то
есть не существуют объективно; они принадлежат Субъективной Вселенной. Если бог
не может быть воспринят ощущениями, он также должен принадлежать Субъективному миру;
то есть он должен быть порождением разума, не имеющим соответствия в реальной
действительности. Представим, что мы никогда не можем познать «вещь в себе»;
представим, что всё, что мы знаем, есть только результат различных воздействий
на мозг; все же остается это фундаментальное физиологическое различие между
Объективным и Субъективным миром: Объективный мир даёт о себе знать через наши
нервы извне, в то время как Субъективный мир — результат работы нашего мозга.
Говорят, что в древности существование бога было очевидно:
семьдесят старейшин «видели бога Израиля»; Моисей говорил с ним «лицом к лицу»;
Илия слышал его голос. Но все эти доказательства — легенды; мы не можем ничего
этого увидеть своими глазами; нет свидетеля, которого мы можем опросить; нет
фактов, которые мы можем исследовать. Этих свидетельств недостаточно, чтобы
подтвердить существование даже привидения, не говоря о всемогущем боге. Все же,
если некоторый конечный «бог» существует — я говорю «конечный», потому что, как
отмечено выше, сосуществование бесконечного бога и конечного существа
невозможно — как легко было бы для него самого доказать его существование; если
он является слишком великим для нашего «понимания», как говорят некоторые
теисты, он мог бы, конечно, сам дать о себе знать и даровать нам ощущение,
которое позволило бы нам достигнуть по крайней мере частичного, неполного,
знания его. Но если бог существует, он завёртывается в темноту; если он
существует, он окутывает себя тишиной. Стараясь заглянуть за грань бытия, люди
стремятся в темную пропасть неизвестности, в высоту, в глубину; они напрягают
зрение, но не видят ничего; они слушают, но ничто не касается их слуха;
утомленные, с головокружением, они отшатываются назад и с потемнением в глазах
бормочут: «Боже!».
Будучи не в состоянии обнаружить бога посредством
чувств, мы обращаемся к доказательству его существования с помощью разума.
Определим, можем ли мы установить выводом то, что не в состоянии установить
прямым доказательством.
Поскольку мир, как предполагается, является творением бога,
не следует ли тщательно исследовать феномены природы и искать в них следы
божественного промысла? Нельзя взглянуть на явления природы, даже не изучая их
внимательно, чтобы не поразиться огромной тратой энергии, бесцельным разрушением,
совершенно невежественной игрой стихийных сил. В течение многих столетий
«природа» постоянно работала, выращивая леса, прокладывая русла рек,
распространяя аллювиальную почву и одевая её травой и цветами; наконец
великолепный пейзаж сформирован, птицы и животные живут в лесу и на пастбищах,
люди возделывают плодородные поля и благодарят доброго бога, которому они
поклоняются за работу его рук; но вот приближается отдалённый грохот, дрожь
земли, разрушения, взрывы, и затем в темноте, освещённой только пламенным
дождем горящей лавы, вся красота, всё изобилие исчезает, и результаты
тысячелетнего труда разрушены одним землетрясением или вулканическим
извержением. Должны ли мы из этого дикого разрушения результатов долгого труда
сделать вывод о существовании божественного промысла и божественного желания?
Если они были нацелены на красоту и пользу, зачем разрушение? Если на
опустошение и бесполезность, зачем были истрачены тысячелетия на созидание?
В течение 1886 года многие сотни людей в Греции,
Испании, Америке, Новой Зеландии были убиты или искалечены землетрясениями и
циклонами. Другие погибли во время штормов, при взрывах в шахтах и по другим
причинам. Эти смертные случаи причинили множество страданий, толкали семьи
погибших к безнадежной нищете. Они были вызваны «природными» силами. Стоит ли
«бог» позади природы, и были ли все эти ужасы запланированы и совершены [и
дальше будут совершаться] по его воле?
Эти страдания вызваны не только повторяющимися природными
явлениями, которые по причине их постоянной воспроизводимости называют
«законами природы», из которых мы выводим отсутствие любого «правителя» этих
сил. Многие нелепости и бедствия вызваны «случайностями природы». Доктор Бюхнер
пишет о ребенке, который был рожден здоровым во всех частях тела, за одним
исключением: он был… безголовым! В течение многих недель ребенок развивался,
хотя не мог жить во внешнем мире. Уродства появляются в значительных
количествах, и каждое является молчаливым свидетельством того, что их вызывают
силы, не наделённые разумом. Они могут быть искусственно вызваны, как показано
целым рядом экспериментов на яйцах в течение инкубации, приводящих к уродливым
цыплятам. Во всех этих случаях мы распознаем слепое действие бессознательных
сил, вызывающих смешной и непредвиденный результат, если немного отклонить
естественное течение процессов. При изучении этого аспекта природы мы наверняка
не можем найти бога. Вместо поисков бога для поклонения, прогресс человека
зависит от изучения и управления этими естественными силами, чтобы не дать им
наносить вред и навсегда направить в полезное русло.
Если от тщательного исследования сил природы мы перейдём к
истории развития жизни на Земле и физическим условиям, при которых человек
теперь существует, то из них невозможно вывести существование доброжелательной
власти создателя мира. Жизнь — одно огромное поле битвы, в которой всегда
побеждает сильнейший. Чем больше рождено организмов, тем больше их достигнет
зрелости; они борются за ограниченный запас пищи, и в этой борьбе наиболее
слабые гибнут, а наиболее приспособленные выживают, чтобы продолжить свой род.
Каждый удачливый организм стремится продолжить свой род. Все удачливые особи
стоят на трупах их более слабых противников, и только этой непрерывной борьбой
и убийством достигается прогресс. Появляются более сложные и развитые
организмы, но их существование окружают всё новые трудности; детёныши более
высокоорганизованных животных более слабы и беззащитны при рождении, чем
низших; и ребёнок человека — самого высокоорганизованного животного — является
наиболее беспомощным из всех, и ему труднее всего выжить в младенческом
возрасте. Как неуклюж «замысел творения», при котором для наиболее
высокоразвитого существа новая жизнь является опасностью для жизни, уже
существующей, и мать должна пройти через долгие месяцы физической усталости и
часы острой муки, прежде чем она сможет держать на руках своего ребенка! Все
эти вещи настолько «естественны» для нас, что мы над ними не задумываемся, но
мы можем понять чудовищную нелепость предположения, что они — результат
«творения». И при этом мы не должны забывать о страданиях, вызванных неполной
адаптацией развивающихся животных к условиям, среди которых они развиваются.
Человеческая раса все еще страдает от трудностей адаптации к прямохождению, от
структуры тела, унаследованной от четвероногих предков, которая подходила для
горизонтального положения тела, но не соответствует вертикальному положению
человека. Страдания, вызванные родами, и грыжи свидетельствуют о неполной
адаптации вида к вертикальному положению тела. Если считать, что все долгие
стадии этого запачканного кровью развития, борьба за существование, выживание
наиболее приспособленных и вымирание неприспособленных, вместе с миллионом
побочных последствий главного «замысла» — если полагать, что всё это было
предопределено, предсказано, преднамеренно выбрано как метод творения
всемогущей властью — если это действительно так, то «бог» — это воплощённая
злоба, «творец», который добровольно создаёт и выполняет план самого ужасного
преступления и делает это с жестокостью, которую никакое человеческое перо не
может описать.
Но, однако, состояние и история мира не совместимы с идеей,
что мир был созданием всемогущей и абсолютной Жестокости. В то время как
трагедия жизни отрицает возможность всемогущего Совершенства — её автора,
красота и счастье жизни в то же время отрицают возможность всемогущего Злодея
как ее создателя. Восхищение птицы и животного в энергии их нетерпеливой жизни,
признание в любви, чтобы продолжить свой род, и радость матери над ребёнком;
песнь жаворонка, взлетающего вверх в лучах солнца; прыжки ребёнка, каждый из
которых говорит о радости в жизни и движении; красота и сила мужчины и женщины;
мощь интеллекта, слава гения, счастье влюблённости — все эти вещи не могли бы
найти место в творении Создателя, восхищающегося болью. Мы не можем из изучения
жизни на нашем земном шаре вывести существование бога, который является
совершенно благим — зло опровергает его: и при этом мы не можем вывести
существование бога, который является совершенно злым — польза опровергает его.
Все, что мы выводим из изучения жизненных условий — то, что, если мир имеет
создателя, его характер должен быть чрезвычайно противоречивым, и расценивать
его надо с чрезвычайным подозрением и опасением. Но мы должны, однако, отметить,
что пока мы не нашли никаких причин для вывода о существовании какого-либо
разумного Создателя.
Оставим явления неживой природы, в которой мы не обнаружили
никакой информации относительно существования бога, и обратимся к человеческой
жизни и человеческой истории, чтобы найти следы «божественного присутствия». Но
здесь мы снова встречаем то же самое смешение добра и зла, то же самое
расточительство, которое встретило нас в неживой природе. Вместо «провидения,
следящего за делами людей», в которое верят теисты, мы видим, что здесь только
некоторые люди получаюь возмездие в соответствии совей порочной жизни, в то
время как несчастья сваливаются на голову во всем добродетельным людям. В
железнодорожной катастрофе погибает мужчина — оплот семейства, а расточитель
спасается. Взрыв в шахте убивает трудолюбивых кормильцев — а пьяный бездельник,
заснувший к утру после ночного дебоша, «чудесно» уцелел, поскольку он лениво
храпит дома в кровати. Человек, жизнь которого неоценима для нации, погибает в
расцвете сил, в то время как эгоистичный аристократ, завсегдатай скачек,
благоденствует и в старости. Честный добросовестный торговец с трудом избегает
банкротства и видит, что его преуспевающий недобросовестный сосед накапливает
богатство уловками, обходя законы.
Если действительно есть «рука провидения» среди
превратностей человеческой жизни, это, должно быть, рука жестокая и
безжалостная, которая играет с людьми, как с марионетками, для удовлетворения
своего садизма.
Конечно, реальное объяснение всего этого — то, что нет
никакого общего фактора в этих моральных и материальных рассуждениях;
достоинства или недостатки человека — это не те причины, которые обрушивают или
не обрушивают печную трубу на его голову.
Из-за этих «измен и перемен» человеческой жизни вдумчивые
умы ощущают глубокую неудовлетворенность многими из неизбежных условий
человеческого существования: чувства человека наиболее остры, когда интеллект
ещё недостаточно развит, чтобы их использовать; а когда накопленныйтежёлым
трудом бесценный опыт становится наиболее зрелым, суждение наиболее выверены,
знания самыми полными — возраст сковывает мозг, и старость подтачивает силы.
«Вокруг истины всекгда идет борьба. Каждая
новая истина утверждает сябя в бескомпромиссной борьбе с ложью за свое
существование. Для того чтобы Геркулес выжил, чтобы выполнил предназначенные
ему подвиги, , он должен сначала задушить змей, которые шипят вокруг его
колыбели».
Распознать наши ограничения, признать неизбежное,
изменить, насколько это возможно, и
себя, и окружающую нас среду, — всё это части рациональной философии жизни; но
что вызывает такие истеричные призывы о помощи к некоей силе за пределами
природы, которая, если и существует, создала нашу жизнь, должно быть, ради своего мазохисткого удовольствия? Может
ли наше отношение к этой силе быть иным, кроме ожесточённого восстания?
Склоняться перед временным злом, но изучать его причины,
чтобы искоренить зло — это даёт надежду, которая освещает темноту жизни; но
смиряться со злом, преднамеренно и сознательно причиняемым Всемогущим разумом —
это ведёт к агонии безумия и отчаяния.
И при этом мы не находим никаких надежных признаков
присутствия бога в событиях человеческой истории. Мы обращаем внимание на
несправедливые войны, в которых право сокрушается силой, в которой побеждает
сторона с «самыми сильными батальонами», и никакой бог не защищает сторону
более справедливую. Мы встречаемся с отвратительной жестокостью, которую
причиняет человек человеку, опустошая целые города и местности. В каждой
цивилизованной стране сегодня мы видим, что богатство дразнит бедность, а
бедность проклинает богатство; тут впустую тратят тысячи на проституток, а там
рыдают дети, которые не могут заснуть от голода. Наша Земля, вращающаяся вокруг
Солнца — свидетель того, что нет никакого любящего Создателя и Хранителя всего
этого, а есть только люди, которые непрерывным тяжелым трудом бесчисленных
поколений строят возможность лучшего и более счастливого мира.
Это объясняет медленный прогресс человеческой расы. Истина всегда борется;
каждая новая истина подвергается настоящей борьбе за существование, и если
Геркулес должен жить, чтобы исполнить свои подвиги, он должен сначала задушить
змей, которые шипят вокруг его колыбели. Новую истину сначала поддерживает один
только её открыватель; если он не терпит крах в самом начале, то приобретает
несколько учеников; небольшая их группа подвергается преследованиям, некоторые
— становятся мучениками, и движение может распасться. Другие выживают и
приобретают сторонников, и новая истина медленно распространяется, достигая в
итоге всеобщего признания. Но каждая новая истина проходит через подобное
испытание, и отсюда следует медлительность восходящего подъема человечества.
Взглянем назад на время, прошедшее, начиная с возникновения
человека от животного, затем сравним эти тысячелетия уже совершившегося
прогресса и расстояние, которое все еще отделяет человечество от разумной и
счастливой жизни для всех его членов. Если бог не смог добиться большего успеха
для человека, чем этот, человек вполне может рассчитывать и на свои собственные
силы. Мы завершаем рассмотрение явлений человеческой жизни и природы, не найдя
никакого доказательства, которое демонстрирует или хотя бы делает вероятным
существование бога.
Аргумент от причинной обусловленности
Есть другая линия рассуждений, кроме рассмотрения явлений
природы, которая, как предполагается, должна привести нас к вере в
существование бога. Это часто используемый аргумент от причинной
обусловленности. Каждое следствие должно иметь причину, поэтому вселенная
должна иметь причину, — любимая энтимема богословов. [В логике энтимема —
силлогизм, в котором одна из посылок явно не высказана, но подразумевается.
Здесь «младшая» посылка [«вселенная является следствием»] «подавлена».] Но это
— упрощение вопроса. Действительно, каждое следствие должно иметь причину; но
поскольку причина определена как то, что производит следствие, а следствие —
как то, что вызвано причиной, эти два слова родственны, и одно бессмысленно без
другого.
Докажите, что вселенная является следствием, и тогда можно
доказать, что она имеет причину; но в доказательстве этой «подавленной младшей
посылки» — ключ диспута. Мы видим, что силы вокруг нас — причины
различных следствий, и что они, причины событий, которые следуют за их
действием, сами являются следствиями причин, которые предшествовали такому
действию. От длительного наблюдения этих последовательностей — звеньев
бесконечной цепи — идея причинной обусловленности возникла в человеческом
сознании и стала его частью, так что мы не можем в своём мышлении отделить
следствия от причин и беспричинное становится для нас невообразимым.
Но мы не можем расширить рассуждение, полностью основанное
на явлениях [феноменах], в область «ноумена» [в кантианской философии — «вещь в
себе», недоступная чувственному познанию]. То, что верно по отношению к
воспринимаемой вселенной, не дает нам никакого ключа, чтобы проникнуть в тайну
существования per se [посредством
самого себя — лат.]. Называть бога «первопричиной» — значит играть со словами в
отрыве от их значения. Если аргумент от причинной обусловленности применить к
существованию вселенной, которая, без всяких доказательств, принимается как
следствие, почему это нельзя с равным успехом применить к «богу», который,
также без всяких доказательств, может быть расценен как следствие? Таким
образом мы можем создать неограниченный ряд «богов», ни один из которых не
будет иметь доказательств.
Если мы однажды начинаем пускать «божественные» кольца
дыма, единственный предел этому упражнению — наше желание и количество
подходящего «табака», которым способно нас снабдить наше воображение. Вера
атеиста останавливается, там, где останавливается доказательство. Он верит в
существование вселенной, судя по адекватности доступных доказательств этого, и
он находит в этой вселенной достаточную причину для всех явлений. Он не находит
никакого интеллектуального удовлетворения в размещении гигантской загадки
позади вселенной, которая только добавляет собственную неясность к трудной и
без того проблеме бытия.
Наши легкие не приспособлены к тому, чтобы дышать вне
атмосферы, которая окружает наш земной шар, и наши способности не могут дышать
вне атмосферы природных явлений. Если я поднялась на воздушном шаре, я
почувствую, когда воздух станет слишком разреженным для моего дыхания; и я
отказываюсь лететь на богословском воздушном шаре в высоты, где нельзя дышать
свободно, а можно только падать, задыхаясь, воображая, что это удушье является
вдохновением.
Нам осталось исследовать две линии доказательства, любая из
которых, очевидно, убедит большое количество умов: это аргумент от
человеческого опыта и аргумент от творения.
Аргумент от человеческого опыта
Я не имею никакого желания преуменьшать значение аргумента,
основанного на sensus communis [общем чувстве], здравом смысле
человечества. Именно на это мы в значительной степени полагаемся в различении
правильного и неправильного, нормального и безумного; никакой вдумчивый
исследователь не будет игнорировать огромный человеческий опыт.
Но, чтобы учитывать этот опыт, исследователь должен
спросить сначала: действительно ли этот опыт универсален и единодушен? На каком
экспериментальном или другом свидетельстве он базируется? Универсальный и
единодушный приговор человеческого знания, основанного на ясном опыте,
поддающемся проверке — это то, чему мыслитель бросит вызов с чрезвычайным
колебанием.
Все же может возникнуть причина, который оправдывает такой
вызов. Возможно, никакая вера не была настолько всеобщей и так бесспорно не
базировалась на свидетельстве чувств, как вера в движение Солнца и
неподвижности нашего земного шара. Все, кроме слепого, могли ежедневно видеть
восход Солнца на востоке и его заход на западе; все могли чувствовать твердость
неподвижной Земли, по которой мы шагаем.
Все же это согласие человеческого опыта, эта универсальность
человеческого свидетельства были отклонены как ложные на основании, которое ни
один логически мыслящий человек не сможет отрицать. Если эта вера, в защиту
которой выступало средоточие здравого смысла, ненадежна в свете современного
знания — как будет вера, у которой sensus communis [общее чувство]
фактически не существует; у которой человеческих свидетельств во многих случаях
недостает или они противоречат друг другу;
которая не в состоянии поддержать себя экспериментальными или другими
доказательствами — на каком основании она удержится, если вера в неподвижность
Земли не удержалась?
На вопрос «действительно ли это свидетельство универсально
и единодушно?» ответ должен быть отрицательным. Религия Будды, которая
охватывает сотни миллионов людей, является атеистическим мировоззрением;
множество буддистов почитают Будду и статуи их собственных предков, но ни один
из них не притворяется, что эти объекты поклонения — символы божественной мощи.
Многие из диких племен понятия не имеют о боге. Дарвин пишет:
«Есть вполне надёжное свидетельство, полученное не от
поспешных путешественников, а от людей, которые долго жили среди дикарей, что
существовали и все еще существуют многочисленные племена, которые понятия не
имеют об одном или более богах и не имеют даже слов на их языке, чтобы выразить
такое понятие».
Бюхнер собрал массу свидетельств, показывая, что целые
племена людей понятия не имеют о боге вообще. Сэр Джон Лаббок сделал то же
самое. Когда же дикари достигают стадии развития интеллекта, в которой они
начинают искать причины явлений природы, они неизменно приходят к мысли о
многих богах как причины многих явлений вокруг них.
Новозеландец-абориген, которому миссионер говорил о
существовании единого бога, спросил его насмешливо, один ли человек у европейцев
изготовил все виды вещей; и он утверждал, что, как есть различные ремёсла среди
людей, так были и различные боги, каждый со своим «родом занятий»: один создал
деревья, другой — море, третий — животных и так далее.
Мало того, что всеобщее свидетельство отсутствует, но и
имеющиеся свидетельства вовсе не единодушны. Какой признак божественной
личности, божественной природы засвидетельствован единодушным голосом
человеческого опыта? Что общего между африканским фетишем и «небесным отцом»
рафинированного европейского теизма девятнадцатого столетия? Что, кроме
названия, объединяет кровожадного мексиканского Тецкатлепока с тем, «кто
милосерден ко всем своим созданиям»?
Теперь можно
считать бесспорным фактом: там, где есть столкновение вер — там недостаток доказательств.
Даже если мы ограничиваемся богами иудеев, христиан
и магометан — насколько велики разногласия! Еврей объявляет богохульством слова
о божественной Троице и сжимается от ужаса при мысли о воплощенном боге.
Христианин называет богохульством отрицание божественности человека Иисуса
Христа и утверждает, под страхом анафемы, триединую природу божественности.
Мусульманин провозглашает единство бога и считает «неверным» каждого, кто
отказывается видеть в Магомете истинного пророка. Каждый одинаково уверен, что
он является правым, и каждый одинаково уверен, что другие неправы и им угрожает
опасность вечного проклятия за их отклонение от единой истинной веры.
Если у христианина есть озеро огня и горящей серы
для тех, кто отрицает Христа, то магометанин готов напоить кипятком тех, кто
верит в него. К кому повернет изумленный искатель истины среди этого смешения
языков? Все потенциальные проповедники одинаково уверены и одинаково
неубедительны. Все громко утверждают, но особенно скромны у них доказательства.
Теперь можно считать бесспорным фактом, что, где есть
столкновение вер — там недостаток доказательств. Представим, что учёные
обсуждают некую спорную научную теорию. Они дискутируют, потому что недостаёт
экспериментального доказательства, которое докажет или опровергнет предложенную
гипотезу. Пока доказательства недостаточны, спор продолжается, но как только
решающее доказательство обнаружено — все умолкают. Бесконечные споры о
существовании бога доказывают, что решающее доказательство еще не достигнуто. И
в ожидании этого доказательства я остаюсь атеисткой, решив, что не стоит
верить, пока мой разум не найдёт хоть небольшую устойчивую опору для отдыха.
Аргумент в пользу творения
Мы достигли последней цитадели когда-то неприступной крепости
теизма, стены которой теперь рушатся — аргумента о творении. Именно этот
аргумент так впечатлял Джона Стюарта Милля, что он написал в эссе относительно
теизма:
«Я думаю, следует считать, что при существующем состоянии
нашего знания адаптация в природе предоставляет большой баланс вероятности в
пользу сознательного творения. Однако это является не больше, чем вероятностью»
[Три Эссе относительно Религии].
Это эссе было, однако, написано между 1868 и 1870 годами, и
тогда потрясающий эффект эволюционной гипотезы развития ещё не проявился. Милль
говорит о «недавних предположениях» о «принципе выживания наиболее
приспособленных», признавая, что, если бы этот принцип был бы надёжно
подтверждён, «медленное общее усовершенствование вида приводило бы к появлению
новых видов, приспособленных к различным условиям существования, пока это не
привело бы, через многие века, к наиболее высокоразвитым особям, которые теперь
существуют». Он признаёт, что, если бы это было верным, «надо признать, что это
очень уменьшило бы вероятность» творения.
И я готова искренне признать, что до объяснения механизмов
эволюции и приспособления к природным условиям аргумент от творения был очень
весомым и для большинства умов абсолютно решающим. Это, конечно, не доказывало
существование всемогущего и универсального создателя, но это давало
внушительные признаки влияния сознательного творения на явления природы.
Но теперь, когда мы можем проследить постепенное развитие
сложного и высокоразвитого органа через различные стадии, которые отделяют его
первоначальное происхождение от его самого полного развития; когда мы можем
изучить регресс органов, становящихся рудиментарными из-за неупотребления, и
усовершенствование органов, становящихся развитыми благодаря использованию;
когда мы замечаем как недостатки в более высокоразвитых организмах то, что было
существенно для организмов низших — можно ли удивляться, что изучивший всё это
человек больше не признаёт силу аргумента от творения?
На человеческий глаз часто указывали как
торжествующее доказательство творения, и это казалось неоспоримым, когда не
могли вообразить никакого более совершенного оптического инструмента; но теперь
Тиндаль пишет:
«Длинный список обвинений мог бы быть предъявлен
против глаза — недостаток прозрачности, симметрии, ахроматизма, наличие слепого
пятна. Все они, вместе взятые, заставили Гельмгольца говорить, что, если бы
любой оптик послал ему инструмент, столь полный дефектов, он имел бы право
вернуть этот инструмент назад с самым серьезным осуждением».
Только с тех пор, как люди изготовили оптические
инструменты, лишённые недостатков глаза, мы узнали, насколько лучше мы могли бы
видеть, чем сейчас. Но это — свидетельства не некомпетентности «творца», а
интересные и существенные следы постепенного развития; и глаз в его наиболее
сложной форме, несмотря на его недостатки, казалось, требовавший таких больших
знаний, чтобы задумать и «вылепить» его, становится более понятным, когда мы
можем наблюдать его в развитии и на самом деле видеть, что это развитие
происходит постепенно. Я указываю здесь только краткое описание стадий, через
которые глаз прошел в своей эволюции.
Первое определенное подобие глаза, о котором мы знаем —
небольшие цветные пятнышки в основании щупалец некоторых медуз. Они — только
пятна пигмента, и мы знаем, что они были ли они предшественниками глаз, но у
дискомедуз имеются небольшие преломляющие тела в их пятнах пигмента, и эти
преломляющие органы напоминают прозрачные колбочки более развитых животных.
В следующем классе [Vermes — червей] у самых низших мы находим только пятна пигмента;
пигмент связан с нервным волокном, заканчивающимся в них; он наполняет ячейки,
имеющие форму палочек, и прозрачные конусы [колбочки]. Затем колбочки начинают
располагаться радиально, и у Alciopidae [морских
червей] глаз становится сферой с линзой и стекловидным телом, слоем пигмента,
слоем палочек и зрительным нервом.
Чтобы другим способом подтвердить эволюцию, мы находим
более высокоразвитый глаз взрослого, появляющийся как пятно пигмента у
эмбриона, так что и развитие вида, и развитие индивидуума проходит одну и ту же
историю.
У Членистоногих [ракообразные, паукообразные, насекомые]
прогресс продолжается по сравнению с червями. Сетчатка сформирована более
определенно, чем у Alciopidae, и глаз
становится более сложным. Составной глаз — попытка группировки многих колбочек
вместе — найден у более развитых представителей этого типа…
Аргументы, применённые к глазу, относятся и к любому
другому случаю предполагаемого творения. Изящный механизм уха может быть
подобно прослежен в развитии — от простого мешочка с камешками [отолитами] у
медуз до сложного наружного, среднего и внутреннего уха человека… Шаг за шагом
совершенствуется ухо, и мы видим, что это результат медленного роста, а не
сознательного творения.
И если спросить, чем вызваны эти изменения — ответ
очевиден: изменчивостью и выживанием наиболее приспособленных. Так как
организмы и окружающая их среда реагируют друг на друга, небольшие проявления
изменчивости встречаются постоянно; живые организмы всегда находятся в очень
непостоянном равновесии, химические процессы непрерывно продолжаются в них.
Некоторые из этих изменений выгодны для организма в борьбе
за существование; некоторые безразличны; некоторые невыгодны. Те, которые
являются выгодными, имеют тенденцию сохраняться, так как организм, обладающий
ими, скорее выживет, чем его менее удачливые конкуренты, и — так как изменения
передаются от родителей к потомству — передаст свою благоприятную мутацию
потомкам. С другой стороны, невыгодные изменения имеют тенденцию исчезать, так
как организм, который ими обременён, вероятно, погибнет в борьбе за пищу.
Вот могущественные силы — причины эволюции; не «изначальная
целесообразность», а постоянно увеличивающаяся приспособленность организма к
окружающей среде.
Аргумент против творения
Конечно, невозможно в столь краткой статье воздать должное
объяснению всех случаев предполагаемого творения, которые можно рассмотреть
этим способом. Вдумчивый исследователь должен сам провести линию аргументов. И
при этом он не должен забывать об аргументе против творения, основанном
на адаптации, бесчисленных «неудачах», «неумелости» и «некомпетентности»
природы.
Как, с точки зрения творения, он может объяснить
многочисленные рудиментарные органы у высших животных? Зачем нужны человеку
рудиментарный хвост [копчик]; червеобразный отросток слепой кишки, грозящий
аппендицитом; рудиментарные жаберные щели; пушок [lanugo], покрывающий лицо и тело зародыша в период внутриутробной жизни;
беспорядочно извивающийся гортанный нерв; связь между гортанью и
пищеварительным трактом? Я могла бы продлить этот список на целую страницу.
Факт, что несведущие люди не оценивают эти трудности, ничего не объясняет тому,
кто понимает их значение; и ругань, так щедро расточаемая в адрес атеистов — не
средство убеждения.
Я не верю в бога. Мой разум не находит никаких оснований для веры. Мое
сердце восстает против призрака Всемогущего Безразличия к боли разумных
существ. Моя совесть бунтует против несправедливости, жестокости, неравенства,
которые окружают меня повсюду. Но я верю в Человека. В способность Человека
исправлять свои ошибки, в его силу, в энергию его преобразований, в его
грядущий триумф — через Знание, Любовь и Труд.
(Сокращённый
перевод
группы
молодых воронежских атеистов)