Ярослав Галан[1]

ПЛЮЮ НА ПАПУ!

13 июля 1949 года в моей жизни произошло знаменательное событие: папа Пий XII отлучил меня от церкви. Отлучил, как отлу­чают теленка от коровы. Без предупреждения.

Откровенно говоря, конфликт между нами начался довольно давно, примерно лет сорок назад, когда нынешний Пий XII был еще молодым попиком Пачелли, а на святом престоле сидел Пий X. Каждое воскресенье учитель водил нас парами в церковь монаше­ского ордена василиан, призывал любить императора Франца-Иосифа и ненавидеть «москалей», которых, говорил он, надо уничтожать под корень.

Однако, вместо того чтобы бить «москалей», пан-отец с лег­костью бил нас, школяров.

Однажды пан-отец спросил меня:

— Почему святого отца мы зовем Пием?

Я простодушно ответил:

— Потому что святой отец любит выпить.

Не успел я опомниться, как мой живот очутился на поповском колене, а священная розга высекла на моем теле десять заповедей.

Господь не наделил меня смирением, и, очевидно, потому, вер­нувшись домой, я еще с порога крикнул матери:

— Плюю на папу!

Никто, кроме матери, этого не слыхал, но, видимо, вездесущий бог донес своему римскому наместнику, ибо с тех пор греко-като­лическая церковь начала против меня холодную войну.

И не только против меня. Вскоре я убедился, что таких греш­ников немало. К ним в первую очередь принадлежали гимназисты, принимавшие участие в чествовании памяти Ивана Франко. Для них учитель закона божьего придумал особое наказание: в самую жестокую жару сажал их на солнцепек. На протесты отвечал:

— А на концерте в честь Франко вы декламировали: «Мы стре­мимся к солнцу!» Вот вам и солнце. Погрейтесь!..

По-настоящему мой конфликт со святым престолом обострился, когда я в минуту хорошего настроения в одном журнале назвал митрополита Шептицкого мутителем святой водички. Этот удар был для князя греко-католической церкви громом с ясного неба. Как раз в это время граф Шептицкий был увлечен папоугодным делом подготовки антисоветского крестового похода. Моя нетактичность вызвала понятное возмущение: поповны отвернулись от меня, а их отцы разорвали мою прямую связь с небесами, запре­тив пускать меня в церковь. После этого Шептицкий впал в чер­ную меланхолию, и только приход Гитлера к власти поставил его снова на ноги.

Несколько лет назад умер монсиньор Ратти, то бишь Пий XI, и его место занял новый мой противник — Пий XII. Все знаки на небе и на земле показывали, что в лице этого Пия я буду иметь еще более заклятого врага, чем два предыдущих, с Бенедиктом XV включительно, ибо он был одним из крестных отцов «третьего райха», он толкал Гитлера на войну против СССР, по его требова­нию Пилсудский шел огнем и мечом против моих неуниатских земляков Холмщины и Волыни.

Друзья говорили мне, что дни мои сочтены и что я должен ждать контрудара. Как всегда в таких случаях, друзья несколько преувеличивали. Мокрая работа в то время в Ватикане была только запланирована. У Шептицкого не было еще тогда почетной стражи в лице гитлеровских солдат, а его прелаты еще не франтили в эс­эсовских мундирах. Пока с их стороны я мог ожидать только сухой работы. Им нужен был повод. И они нашли его.

Как-то в рождественский вечер я зашел к Александру Гаврилюку[2]. Над нами и под нами, справа и слева люди колядо­вали. Воспоминания детства нахлынули на нас, и, растроган­ные, мы решили опрокинуть чарочку. Традиционной рыбки не было, но ее с успехом заменило сало. Выпили по одной. И тогда Гаврилюку пришло на ум пригласить к столу домовладельца, жив­шего рядом. Тот приглашение принял, но, увидев на столе сало[3], по-тараканьи зашевелил усами и попятился к двери. Только тогда Гаврилюк понял, что богобоязненный усач был членом ультрамонтанского «братства сладчайшего Иисусова сердца».

Через несколько дней весть о совершенном преступлении дошла до консистории, а вскоре и до конгрегации священной канцелярии в Риме. По этому поводу львовская дефензива [охранка] начала следствие. Возмущение шпиков нашим святотатством не имело границ. Гаврилюка в то время не было в городе, и повестку вручили только мне. Седовласый агент сидел передо мной и укоризненно покачи­вал головой.

— Ваше тело,— говорил он,— сгниет в тюрьме, но что есть тленная плоть в сравнении с бессмертной душой, которую вы так безжалостно губите?

Седоголовый шпик жалобно высморкался и безнадежно мах­нул рукой.

— Идите, грешник, догнивайте в тюрьме, а я буду за вас молиться.

Шпик молился, а я сидел в тюрьме...

Прошли годы. Украинский народ воссоединился в едином госу­дарстве — Украинской Советской Социалистической Республике. [— Были ж времена! — Товарищ К.] Наплевали на папу все западные украинцы и разорвали унию и го­товятся сейчас к настоящему народному празднику десятилетия воссоединения.

Святой престол сменил Гитлера на Трумэна, однако от этого мои взаимоотношения с ним ничуть не улучшились. Наоборот. По данным, имеющимся в моем распоряжении, Пий XII узнал, что в глубоком шкафу редактора издательства «Радянський письменник» лежит рукопись моей антипапской книжки «Отец тьмы и присные». Правда, на сей раз Пию посчастливилось — рукопись лежит уже больше полугода и скоро покроется плесенью, но факт остается фактом: моя святотатственная рука еще раз поднялась на «пастыря пастырей»... Чаша горечи переполнилась, и «пастырю пастырей» не осталось ничего другого, как отлучить меня от своей церкви.

Единственное мое утешение в том, что я не одинок: вместе со мной папа отлучил по меньшей мере триста миллионов человек, и вместе с ними я еще раз в полный голос заявляю:

— Плюю на папу!

1949 г.

 

 

(Прислал товарищ К.)