Так говорит Ницше.

Friedrich Nietzsche
«Ecce Homo»

Почему я так умен

«Бог», «бессмертие души», «искупление», «потусторонний мир» — сплошные понятия, которым я никогда не дарил ни внимания, ни времени, даже ребёнком, — быть может, я никогда не был достаточно ребёнком для этого? — Я знаю атеизм отнюдь не как результат, ещё меньше как событие; он разумеется у меня из инстинкта. Я слишком любопытен, слишком загадочен, слишком надменен, чтобы позволить себе ответ, грубый, как кулак. Бог и есть грубый, как кулак, ответ, неделикатность по отношению к нам, мыслителям, — в сущности, даже просто грубый, как кулак, запрет для нас: вам нечего думать!.. Гораздо больше интересует меня вопрос, от которого больше зависит «спасение человечества», чем от какой-нибудь теологической курьезности: вопрос о питании. Для обиходного употребления можно сформулировать его таким образом: «как должен именно ты питаться, чтобы достигнуть своего максимума силы, virtu в стиле Ренессанс, добродетели, свободной от моралина?» —

Может быть, я и сам завидую Стендалю? Он отнял у меня лучшую остроту атеиста, которую именно я мог бы сказать: «Единственное оправдание для Бога состоит в том, что он не существует»... Я и сам сказал где-то: что было до сих пор самым большим возражением против существования? Бог...

Почему я пишу такие хорошие книги:

Когда однажды доктор Генрих фон Штейн откровенно жаловался, что ни слова не понимает в моем Заратустре, я сказал ему, что это в порядке вещей: кто понял, т. е. пережил хотя бы шесть предложений из Заратустры, тот уже поднялся на более высокую ступень, чем та, которая доступна «современным» людям.

По ту сторону добра и зла

2. Говоря теологически — пусть прислушиваются, ибо я редко говорю как теолог, — сам Бог улёгся в конце своего трудового дня, подобно змее, под древо познания: так отдыхал он от обязанности быть Богом... Он сотворил всё слишком прекрасным… Дьявол есть только праздность Бога в каждый седьмой день...

Почему я являюсь роком

4. Заратустра был первый, кто понял, что оптимист есть такой же decadent, как и пессимист, и, пожалуй, ещё более вредный; он говорит: «Добрые люди никогда не говорят правды. Обманчивые берега и ложную безопасность указали вам добрые; во лжи добрых были вы рождены и окутаны ею. Добрые всё извратили и исказили до самого основания». К счастью, мир не построен на таких инстинктах, чтобы только добродушное, стадное животное находило в нём своё узкое счастье; требовать, чтобы всякий «добрый человек», всякое стадное животное было голубоглазо, доброжелательно, «прекраснодушно», или, как этого желает господин Герберт Спенсер, альтруистично, значило бы отнять у существования его великий характер, значило бы кастрировать человечество и низвести его к жалкой китайщине. — И это пытались сделать!.. Именно это называлось моралью... В этом смысле именует Заратустра добрых то «последними людьми», то «началом конца»; прежде всего он понимает их как самый вредный род людей, ибо они отстаивают своё существование за счёт истины, равно как и за счёт будущего.

      Ибо добрые — не могут созидать: они всегда начало конца —
      — они распинают того, кто пишет новые ценности на новых скрижалях, они приносят себе в жертву будущее — они распинают всё человеческое будущее!
      Добрые — были всегда началом конца...
      И какой бы вред ни нанесли клеветники на мир, — вред добрых самый вредный вред.

Фридрих Ницше
«Антихрист.
Проклятие христианству»

Friedrich Nietzsche
«Der Antichrist»

Что хорошо? — Всё, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть.

Что дурно? — Всё, что происходит из слабости.

Что есть счастье? — Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия.

Не удовлетворённость, но стремление к власти, не мир вообще, но война, не добродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Ренессанс, virtu, добродетель, свободная от моралина).

Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно ещё помочь в этом.

Что вреднее всякого порока? — Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым — христианство.

Моя проблема не в том, как завершает собою человечество последовательный ряд сменяющихся существ (человек — это конец), но какой тип человека следует взрастить, какой тип желателен, как более ценный, более достойный жизни, будущности.

Этот более ценный тип уже существовал нередко, но лишь как счастливая случайность, как исключение, — и никогда как нечто преднамеренное. Наоборот, — его боялись более всего; до сих пор он внушал почти ужас, и из страха перед ним желали, взращивали и достигали человека противоположного типа: типа домашнего животного, стадного животного, больного животного — христианина.

Не следует украшать и выряжать христианство: оно объявило смертельную войну этому высшему типу человека, оно отреклось от всех основных инстинктов этого типа; из этих инстинктов оно выцедило понятие зла, злого человека: сильный человек сделался негодным человеком, «отверженцем». Христианство взяло сторону всех слабых, униженных, неудачников, оно создало идеал из противоречия инстинктов поддержания сильной жизни; оно внесло порчу в самый разум духовно-сильных натур, так как оно научило их чувствовать высшие духовные ценности как греховные, ведущие к заблуждению, как искушения. Вот пример, вызывающий глубочайшее сожаление: гибель Паскаля, который верил в то, что причиной гибели его разума был первородный грех, между тем как ею было лишь христианство

Я называю животное — род, индивидуум — испорченным, когда оно теряет свои инстинкты, когда оно выбирает, когда оно предпочитает то, что ему вредно. История «высоких чувств», «идеалов человечества» — может быть, именно мне нужно ею заняться — была бы почти только выяснением того, почему человек так испорчен. Сама жизнь ценится мною, как инстинкт роста, устойчивости, накопления сил, власти: где недостаёт воли к власти, там упадок. Я утверждаю, что всем высшим ценностям человечества недостаёт этой воли, что под самыми святыми именами господствуют ценности упадка, нигилистические ценности.

Сострадание вообще противоречит закону развития, который есть закон подбора. Оно поддерживает то, что должно погибнуть, оно встаёт на защиту в пользу обездоленных и осуждённых жизнью; поддерживая в жизни неудачное всякого рода, оно делает саму жизнь мрачною и возбуждающею сомнение. Осмелились назвать сострадание добродетелью (в каждой благородной морали оно считается слабостью); пошли ещё дальше: сделали из него добродетель по преимуществу, почву и источник всех добродетелей, конечно, лишь с точки зрения нигилистической философии, которая пишет на своём щите отрицание жизни, — и это надо всегда иметь в виду. Шопенгауэр был прав: сострадание отрицает жизнь, оно делает её более достойной отрицания, — сострадание есть практика нигилизма. Повторяю: этот угнетающий и заразительный инстинкт уничтожает те инстинкты, которые исходят из поддержания и повышения ценности жизни: умножая бедствие и охраняя всё бедствующее, оно является главным орудием decadence — сострадание увлекает в ничто!.. Не говорят «ничто»: говорят вместо этого «по ту сторону», или «Бог», или «истинная жизнь», или нирвана, спасение, блаженство... Эта невинная риторика из области религиозно-нравственной идиосинкразии оказывается гораздо менее невинной, когда поймёшь, какая тенденция облекается здесь в мантию возвышенных слов, тенденция, враждебная жизни… Нет ничего более нездорового среди нашей нездоровой современности, как христианское сострадание. Здесь быть врачом, здесь быть неумолимым, здесь действовать ножом, — это надлежит нам, это наш род любви к человеку, с которой живём мы — философы, мы — гипербореи!..

Чистый дух — есть чистая ложь... Пока жрец, этот отрицатель, клеветник, отравитель жизни по призванию, считается ещё человеком высшей породы, — нет ответа на вопрос: что есть истина? Раз сознательный защитник отрицания жизни является заступником «истины», тем самым истина ставится вверх ногами...

Этому инстинкту теолога объявляю я войну: всюду находил я следы его. У кого в жилах течёт кровь теолога, тот с самого начала не может относиться ко всем вещам прямо и честно. Развивающийся отсюда пафос называется вера, т. е. раз и навсегда закрывание глаз, чтобы не страдать от зрелища неисправимой лжи. Из этого оптического обмана создают себе мораль, добродетель, святость; чистую совесть связывают с фальшивым взглядом; освящая собственное мировоззрение терминами «Бог», «спасение», «вечность», не допускают, чтобы какая-нибудь иная оптика претендовала на ценность. Везде откапывал я инстинкт теолога: он есть самая распространённая и самая подземная форма лжи, какая только существует на земле. Всё, что ощущает теолог как истинное, то должно быть ложным: в этом мы почти имеем критерий истины. Его глубочайший инстинкт самосохранения запрещает, чтобы реальность в каком бы то ни было отношении пользовалась почётом или хотя бы просто заявляла о себе. Поскольку простирается влияние теологов, постольку извращается оценка, — необходимо подмениваются понятия «истинный» и «ложный»: что более всего вредит жизни, то здесь называется «истинным»; что её возвышает, поднимает, утверждает, оправдывает и доставляет ей торжество, то называется «ложным». Если случается, что теологи, путём воздействия на «совесть» государей (или народов), протягивают руку к власти, то мы не сомневаемся, что собственно каждый раз тут происходит: воля к концу, нигилистическая воля волит власти...

Немцам сразу понятны мои слова, что кровь теологов испортила философию. Протестантский пастор — дедушка немецкой философии, сам протестантизм её peccatum originale. Вот определение протестантизма: односторонний паралич христианства — и разума...

"Так говорил Заратустра.

 Книга для всех и ни для кого"

 Friedrich Nietzsche

"Also Sprach Zarathustra"

3

     Придя в ближайший город,  лежавший  за  лесом,  Заратустра

нашел  там  множество народа, собравшегося на базарной площади:

ибо ему обещано было зрелище -- плясун на канате. И  Заратустра

говорил так к народу:

     Я  учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что

должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

     Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя;  а

вы  хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к

состоянию зверя, чем превзойти человека?

     Что такое обезьяна в  отношении  человека?  Посмешище  или

мучительный  позор.  И  тем  же  самым  должен быть человек для

сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

     Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще

осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще

человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.

     Даже мудрейший среди  вас  есть  только  разлад  и  помесь

растения  и  призрака.  Но разве я велю вам стать призраком или

растением?

     Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

     Сверхчеловек -- смысл земли. Пусть же ваша  воля  говорит:

да будет сверхчеловек смыслом земли!

     Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле

и не верьте  тем,  кто  говорит  вам  о надземных надеждах! Они

отравители, все равно, знают ли они это или нет.

     Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие,

от которых устала земля: пусть же исчезнут они!

     Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер,  и

вместе  с  ним  умерли  и  эти хулители. Теперь хулить землю --

самое  ужасное  преступление,  так  же   как   чтить   сущность

непостижимого выше, чем смысл земли!

4.

Я люблю тех, кто не  ищет  за  звездами  основания,  чтобы

погибнуть  и  сделаться  жертвою  --  а  приносит себя в жертву

земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека.

… Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать

для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он

своей гибели.

     Я люблю того, кто трудится и изобретает,  чтобы  построить

жилище  для  сверхчеловека  и  приготовить к приходу его землю,

животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.

… Я  люблю  того,  чья  душа  расточается,  кто   не   хочет

благодарности  и  не  воздает  ее:  ибо он постоянно дарит и не

хочет беречь себя.

…Я  люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел

и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет  своей

гибели.

…Я люблю того, кто свободен духом и свободен  сердцем:  так

голова  его  есть только утроба сердца его, а сердце его влечет

его к гибели.

5.

…Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек,

делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха;

последний человек живет дольше всех.

7.

…Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено

смысла: скоморох может стать уделом его.

     Я хочу учить  людей  смыслу  их  бытия:  этот  смысл  есть

сверхчеловек, молния из темной тучи, называемой человеком.

     Но  я  еще далек от них, и моя мысль не говорит их мыслям.

Для людей я еще середина между безумцем и трупом.

9.

… Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они  больше

всего?  Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя,

преступника -- но это и есть созидающий.

     Посмотри на правоверных! Кого ненавидят они больше  всего?

Того,   кто   разбивает  их  скрижали  ценностей,  разрушителя,

преступника -- но это и есть созидающий.

…Ни  пастухом,  ни  могильщиком  не  должен я быть. Никогда

больше не буду я говорить к народу: последний раз говорил  я  к

мертвому.

     К   созидающим,  к  пожинающим,  к  торжествующим  хочу  я

присоединиться:  радугу  хочу  я  показать  им  и  все  ступени

сверхчеловека.

     Одиноким  буду  я петь свою песню и тем, кто одиночествует

вдвоем; и у кого есть еще уши, чтобы слышать неслыханное,  тому

хочу я обременить его сердце счастьем своим.

     Я  стремлюсь  к  своей  цели,  я  иду своей дорогой; через

медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя  поступь

их гибелью!"

10.

…Сказав  это,  Заратустра  вспомнил  слова  святого в лесу,

вздохнул и говорил так в сердце своем:

     "Если б я мог стать мудрее! Если  б  я  мог  стать  мудрым

вполне, как змея моя!

     Но  невозможного  хочу  я; попрошу же я свою гордость идти

всегда вместе с моим умом!

     И если когда-нибудь мой ум покинет меня --  ах,  он  любит

улетать!  --  пусть  тогда  моя  гордость  улетит вместе с моим

безумием!" --

     -- Так начался закат Заратустры

О трех превращениях

     Три превращения духа называю я  вам:  как  дух  становится

верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев.

[[Верблюду: «Ты – должен». Льву: силен и никому ничего не должен. Ребенок – свободен]]

О потусторонниках

Ах,  братья  мои,  этот  Бог,  которого  я   создал,   был

человеческим  творением  и  человеческим безумием, подобно всем

богам!

     Человеком был он, и притом лишь бедной частью  человека  и

моего Я: из моего собственного праха и пламени явился он

мне, этот призрак! И поистине, не из потустороннего мира явился

он мне!

Что   же   случилось,   братья   мои?  Я  преодолел  себя,

страдающего, я отнес  свой  собственный  прах  на  гору,  более

светлое  пламя  обрел я себе. И вот! Призрак удалился от

меня!

     Теперь это  было  бы  для  меня  страданием  и  мукой  для

выздоровевшего  --  верить в подобные призраки; теперь это было

бы  для   меня   страданием   и   унижением.   Так   говорю   я

потусторонникам.

     Страданием  и  бессилием созданы все потусторонние миры, и

тем  коротким  безумием  счастья,  которое  испытывает   только

страдающий больше всех.

     Усталость,   желающая   одним   скачком,  скачком  смерти,

достигнуть  конца,  бедная  усталость  неведения,  не  желающая

больше хотеть: ею созданы все боги и потусторонние миры.

     Верьте   мне,   братья  мои!  Тело,  отчаявшееся  в  теле,

ощупывало пальцами обманутого духа последние стены.

     Верьте  мне,  братья  мои!  Тело,  отчаявшееся  в   земле,

слышало, как вещало чрево бытия.

     И  тогда  захотело  оно пробиться головою сквозь последние

стены, и не только головою, -- и перейти в "другой мир".

     Но  "другой  мир"  вполне   сокрыт   от   человека,   этот

обесчеловеченный,   бесчеловечный  мир,  составляющий  небесное

Ничто; и чрево бытия не  вещает  человеку  иначе,  как  голосом

человека.

… [Я творец всего] …Да, это Я и его  противоречие  и  путаница  говорит

самым  правдивым образом о своем бытии, это созидающее, хотящее

и оценивающее Я, которое есть мера и ценность вещей.

     И это самое правдивое бытие -- Я -- говорит о  теле

и  стремится к телу, даже когда оно творит и предается мечтам и

бьется разбитыми крыльями.

     Все правдивее научается оно говорить, это Я; и  чем

больше  оно  научается,  тем  больше  находит  оно  слов, чтобы

хвалить тело и землю.

     Новой гордости научило меня мое Я,  которой  учу  я

людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо

держать ее, земную голову, которая создает смысл земли!

     Новой  воле  учу  я людей: идти той дорогой, которой слепо

шел человек, и хвалить ее, и не  уклоняться  от  нее  больше  в

сторону, подобно больным и умирающим!

     Больными  и умирающими были те, кто презирали тело и землю

и изобрели небо и искупительные капли  крови;  но  даже  и  эти

сладкие и мрачные яды брали они у тела и земли!

     Своей  нищеты  хотели  они избежать, а звезды были для них

слишком далеки. Тогда вздыхали они:  "О,  если  б  существовали

небесные  пути, чтобы прокрасться в другое бытие и счастье!" --

тогда изобрели они свою выдумку и кровавое пойло!

     Эти неблагодарные -- они грезили, что отреклись от  своего

тела  и  от  этой  земли.  Но  кому же обязаны они судорогами и

блаженством своего отречения? Своему телу и этой земле.

[О попах] …Много больного народу встречалось всегда  среди  тех,  кто

предается   грезам  и  одержим  Богом;  яростно  ненавидят  они

познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая  зовется

-- правдивость.

     Они смотрят всегда назад, в темные времена: тогда поистине

мечта  и  вера  были  другими  вещами,  неистовство разума было

богоподобием, а сомнение грехом.

     Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят,  чтобы

в  них верили и чтобы сомнение было грехом. Слишком хорошо знаю

я также, во что сами они верят больше всего.

     Поистине, не в потусторонние миры  и  искупительные  капли

крови,  но в тело больше всего верят они, и на свое собственное

тело смотрят они как на вещь в себе.

     Но болезненной вещью является оно для них -- и они  охотно

вышли   бы   из   кожи   вон.   Поэтому  они  прислушиваются  к

проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.

     Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового  тела:  это

-- более правдивый и чистый голос.

О презирающих тело

[«Душа» - орудие тела, а не наоборот.]

     К   презирающим   тело   хочу  я  сказать  мое  слово.  Не

переучиваться  и  переучивать  должны  они  меня,   но   только

проститься  со своим собственным телом -- и таким образом стать

немыми.

     "Я тело и душа"  --  так  говорит  ребенок.  И  почему  не

говорить, как дети?

     Но  пробудившийся,  знающий,  говорит:  я  -- тело, только

тело, и ничто больше; а душа есть только слово  для  чего-то  в

теле.

     Тело  --  это  большой разум, множество с одним сознанием,

война и мир, стадо и пастырь.

     Орудием твоего тела является также твой  маленький  разум,

брат  мой;  ты  называешь  "духом"  это  маленькое  орудие, эту

игрушку твоего большого разума.

     Я говоришь ты и гордишься этим  словом.  Но  больше

его  --  во  что не хочешь ты верить -- тело твое с его большим

разумом: оно не говорит Я, но делает Я.

     Что чувствует чувство и что познает ум -- никогда не имеет

в себе своей цели. Но чувство и ум хотели бы убедить тебя,  что

они цель всех вещей: так тщеславны они.

     Орудием  и  игрушкой  являются чувство и ум: за ними лежит

еще  Само.  Само  ищет   также   глазами   чувств,   оно

прислушивается также ушами духа.

     Само   всегда   прислушивается  и  ищет:  оно  сравнивает,

подчиняет, завоевывает, разрушает. Оно господствует и  является

даже господином над Я.

     За  твоими  мыслями  и  чувствами,  брат  мой, стоит более

могущественный повелитель, неведомый мудрец, --  он  называется

Само. В твоем теле он живет; он и есть твое тело.

О радостях и страстях

Человек  есть нечто, что должно превзойти.

О бледном преступнике

Но одно -- мысль, другое -- дело, третье -- образ дела.

Между ними не вращается колесо причинности.